Перейти к публикации
Форум химиков на XuMuK.ru

dmr

Рекомендованные сообщения

Решение задач, рефераты, курсовые - онлайн сервис помощи учащимся. Цены в 2-3 раза ниже!
43 минуты назад, Максим0 сказал:

А ведь телефон времени физике не противоречит... и физика притом не требует за передачу информации в прошлое каких-то зверских энергозатат как с путешествием в прошлое.

Было бы здорово, придумать такой.

На каких принципах его можно было бы сделать? 

Я бы папе позвонил. Себе тоже бы лет в 8. Хотя когда мне было 8, у нас ещё не было телефона

Ссылка на сообщение
7 минут назад, dmr сказал:

Было бы здорово, придумать такой.

На каких принципах его можно было бы сделать? 

Я бы папе позвонил. Себе тоже бы лет в 8. Хотя когда мне было 8, у нас ещё не было телефона

Надо изучать распады высокоспиновых элементарных частиц и искать такие, при которых фотоны в прошлое уходят.

Телефон времени в момент до своего создания информацию передать не сможет.

Ссылка на сообщение
1 минуту назад, Максим0 сказал:

до своего создания информацию передать не сможет.

Жаль однако 

Мне бы очень пригодилось. 

Но рассказ всё же классно написан 

Ссылка на сообщение

Или я стал так сентиментален может, но очень тронуло меня это за душу 

Скрытый текст

Бумажный зверинец» Кен Лю

ЭкслибрисMarch 12, 2020
5b0975fe96f7915c3374d.jpg
 

Одно из моих самых ранних воспоминаний: я рыдаю, а Папа с Мамой пытаются успокоить меня, но у них ничего не выходит.

Папа сдаётся и уходит из спальни, а Мама идёт со мной на кухню и сажает меня на стол, за которым мы обычно завтракаем.

— Кань, кань, — приговаривает она и вытягивает лист упаковочной бумаги из толстой стопки на холодильнике. Годами Мама аккуратно разрезала бумагу, в которую были обёрнуты рождественские подарки, и складывала её на холодильник.

Она положила лист бумаги цветной стороной вниз, а потом начала его складывать, заворачивать, скручивать, загибать и подворачивать до тех пор, пока лист полностью не скрылся между её ладоней. Затем она подняла сложенный бумажный пакетик к губам и дунула в него, как будто надувала шарик.

— Кань, — сказала она. — Лаоху. — И положила то, что держала в руках, на стол.

Маленький бумажный тигр стоял на столе, он был размером с два кулака. На его шкуре был рисунок с упаковочной бумаги: леденцовые тросточки и зелённые рождественские ели на белом фоне.

Я потянулся к фигурке, которую сделала Мама. Хвост тигра дёрнулся, и он игриво бросился на мой палец. Он рычал «Рау-рра-са», этот звук был чем-то средним между кошачьим мурлыканием и шуршанием газет.

Я отдёрнул руку, потом засмеялся и указательным пальцем погладил его по спине. Я почувствовал, что она вибрирует. Бумажный тигр мурлыкал.

— Чжэ цзяо чжэчжи, — сказала Мама. Это называется оригами.

В то время я не понимал: то, что делала Мама, очень отличалось от обычного оригами. Она надувала свои фигурки, делилась с ними своим дыханием, и это позволяло им двигаться. Это была магия.

Папа нашёл Маму в каталоге.

Один раз, когда я учился в старших классах, я попросил Папу подробно рассказать эту историю. Тогда он пытался сделать так, чтобы я снова начал разговаривать с Мамой.

Он обратился в брачное агентство весной 1973 года. Монотонно пролистывая каталог, который получил по подписке, он задерживался на каждой странице не более чем на несколько секунд, до того момента, пока не увидел фотографию Мамы.

Я никогда не видел этого фото. Папа описывал его так: Мама сидит на стуле, боком к камере, она одета в тесно облегающий зелёный шёлковый цингао. Мамина голова повёрнута к объективу, и её длинные чёрные волосы ниспадают на грудь и плечо. И она смотрит на него спокойными глазами ребёнка.

«Это была последняя страница в каталоге, которую я увидел».

В каталоге было написано, что ей восемнадцать, она любит танцевать и хорошо говорит по-английски, потому что она родом с Гонконга. Как после оказалось, ни один из этих пунктов не был правдой.

Он написал ей, и дальше агентство начало пересылать их письма туда и обратно. Наконец он полетел в Гонконг встретиться с ней.

«Письма за неё писали сотрудники брачного агентства, по-английски она могла сказать только „привет“ и „до свидания“».

Кем надо быть, чтобы разместить информацию о себе в каталоге, как будто выставляя себя на продажу? В старших классах мне казалось, что я знаю так много обо всём. Презренье бурлило в жилах, как хорошее вино.

Вместо того чтобы устроить скандал в офисе агентства и потребовать деньги назад, Папа заплатил официантке в гостиничном ресторане, чтобы она переводила их слова друг другу.

«Пока я говорил, в её глазах смешивались страх и надежда. Но когда девушка начала переводить мои слова, она медленно начала улыбаться».

Он вернулся в Коннектикут и начал собирать бумаги, чтобы она приехала к нему. А год спустя родился я. Это был год Тигра.

По моей просьбе из обёрточной бумаги Мама сделала ещё козу, оленя и водяного буйвола. Они бегали по гостиной, а Лаоху, рыча, охотился. Поймав, он сдавливал их до тех пор, пока воздух не выходил у них изнутри, и они не превращались просто в плоские сложенные листы бумаги. Чтобы они снова начали бегать, я должен был заново вдохнуть в них воздух.

Иногда со зверями случались неприятности. Однажды во время обеда водяной буйвол прыгнул в миску с соевым соусом, которая стояла на столе. Он хотел погрузиться в грязь, как настоящий водяной буйвол. Я быстро выхватил его, но тёмная жидкость уже растекалась по капиллярам его бумажных ног. Бумага, размокшая в соусе, не могла выдержать его тело, и он упал на стол. Я высушил его на солнце, но его ноги остались кривыми, и теперь, когда он бежал, он прихрамывал. В итоге Мама обмотала ноги буйвола в пищевую плёнку, и теперь он мог спокойно следовать веленью сердца, если ему вдруг снова захочется искупаться, конечно, только не в соевом соусе.

Ещё Лаоху, когда мы играли с ним на заднем дворе, любил охотиться на воробьёв. Но однажды птичка, загнанная в угол, в отчаянье клюнула его в ухо. Он хныкал и брыкался, а я держал его, пока Мама подклеивала ухо скотчем. После этого он избегал птиц.

В один из дней я посмотрел по телевизору документальный фильм об акулах и попросил Маму сделать одну для меня. Она сложила её, но акула была такой печальной, лёжа на столе. Я наполнил раковину водой и положил её в воду. Довольная акула снова и снова кружила в раковине. Но спустя несколько секунд она промокла насквозь и стала совсем прозрачной, а потом медленно опустилась на дно, а бумажные складки расползлись. Я пытался спасти акулу, но она уже превратилась в мокрый клочок бумаги.

Лаоху положил передние лапы на край раковины и опустил на них голову. Уши вздрогнули, и он издал низкий горловой рык, который заставил меня почувствовать себя виноватым.

Мама сделала для меня новую акулу, на этот раз из фольги. Эта акула счастливо жила в аквариуме с золотыми рыбками. Я и Лаоху любили сидеть рядом с аквариумом и наблюдать, как акула гоняется за золотыми рыбками. Лаоху прижимался к стеклу с другой стороны аквариума, и его глаза становились размером с кофейную чашку.

Когда мне было десять, мы переехали в новый дом в другом конце города. Две соседки зашли, чтобы поприветствовать нас на новом месте. Папа налил им выпить, а потом извинился, что должен срочно ехать в коммунальное предприятие, чтобы исправить имя владельца.

— Чувствуйте себя как дома. Моя жена не очень хорошо говорит по-английски, не подумайте, что она не разговаривает с вами, потому что невежлива.

Я читал в столовой, а Мама распаковывала кухонные принадлежности. Соседки болтали в гостиной в полный голос.

— Вроде он — нормальный мужик. Зачем ему это было надо?

— Смешенье рас — это неправильно. Ребёнок выглядит незаконченным. Раскосые глаза, белая кожа. Маленький уродец.

— Как ты думаешь, он может понимать английский?

Женщины затихли. Потом они зашли в столовую.

— Привет. Как тебя зовут?

— Джек, — сказал я.

— Звучит не очень по-китайски.

Мама тоже пришла в столовую. Она улыбалась соседкам. И втроём они стояли, образовав треугольник, в центре которого был я. Они улыбались и кивали друг другу, но не произнесли ни единого слова, пока Папа не вернулся домой.

Марк, один из соседских детей, пришёл ко мне в гости с фигуркой героя «Звёздных войн». У игрушечного Оби-Ван Кеноби был светящийся лазерный меч, и он мог поднимать руки вверх и металлическим голосом произносить «Используй Силу». Мне показалось, что фигурка совсем не похожа на настоящего Оби-Ван Кеноби.

Мы сидели за кофейным столиком и пять раз подряд посмотрели, как игрушка снова и снова поднимает и опускает руки и повторяет «Используй Силу».

— А может она делать что-то ещё? — спросил я.

Марк выглядел раздосадованным.

— Смотри внимательно, как она это делает.

Я посмотрел ещё раз внимательно. Но я не знал, что ещё должен сказать.

Марк разозлился, видя мою реакцию.

— Покажи мне свои игрушки.

У меня не было игрушек, только мои бумажные звери. Я принёс Лаоху из спальни. Он выглядел очень старым и потрёпанным, Мама и я годами склеивали его и скрепляли скотчем. Он уже не был таким шустрым и держался на лапах не так устойчиво как раньше. Я посадил его на кофейный столик. Я слышал тихие шаги других зверей в коридоре, они украдкой заглядывали в гостиную.

— Сяолаоху, — сказал и остановился. Я перешёл на английский. — Это тигр.

Лаоху осторожно шагнул вперёд, мурлыкнул Марку и обнюхал его руку.

Марк внимательно осмотрел рождественский рисунок на спине Лаоху.

— Он не похож на тигра. Неужели твоя мама делает тебе игрушки из мусора?

Я никогда не думал о Лаоху как о мусоре. Но взглянув на него теперь, я понял, что он и вправду был куском упаковочной бумаги.

Марк снова нажал на голову Кеноби. Лазерный меч засиял, игрушка подняла и опустила руки. «Используй Силу!»

Лаоху повернулся, прыгнул на фигурку и сшиб её со стола. Она упала на пол и сломалась. Голова Кеноби отлетела и закатилась под кушетку.

— Ррррррау, — засмеялся Лаоху, и я присоединился к нему.

Марк сильно ударил меня.

— Она была очень дорогая. Её уже невозможно найти в магазинах. Она стоила больше, чем твой отец заплатил за твою маму!

Я оступился и упал. Лаоху зарычал и прыгнул Марку в лицо.

Марк заорал больше от неожиданности и страха, чем от боли. Ведь Лаоху был сделан всего лишь из бумаги.

Тигриный рык задохнулся, когда Марк схватил Лаоху, смял в руке, а потом разорвал пополам. Он скомкал два куска бумаги и бросил их мне.

— Вот твой дурацкий китайский мусор.

Когда Марк ушёл, я долго и безуспешно пытался склеить вместе бумагу, распрямить куски и снова сложить Лаоху по оставшимся складкам. Тихонечко остальные звери пробрались в комнату и столпились вокруг нас, меня и разорванной обёрточной бумаги, которая когда-то была Лаоху.

Мой конфликт с Марком вовсе не был исчерпан. В школе у него было много друзей. И я бы не хотел вспоминать те две недели, которые последовали после.

В конце двух этих недель, в пятницу, я пришёл домой.

— Сюэсяо хао ма? — спросила Мама. Я ничего не ответил и пошёл в ванную. Я посмотрелся в зеркало. Я совершенно не похож на неё.

За ужином я спросил Папу:

— Разве у меня лицо китаёзы?

Папа отложил палочки для еды. Хотя я не рассказывал ему ничего из того, что происходило в школе, кажется, он догадывался. Он закрыл глаза, потёр переносицу.

— Конечно же, нет.

Мама непонимающе посмотрела на Папу.

— Ша дзяо китаёза?

— По-английски, — попросил я. — Говори по-английски.

Она попыталась:

— Что случилось?

Я отодвинул палочки и миску, в которой лежала варёная говядина пяти вкусов, поджаренная в раскалённом масле.

— Нам стоит питаться американской едой.

Папа попытался вразумить меня:

— Но во многих семьях время от времени готовят китайскую еду.

— Мы не такие. — Я смотрел на него. — В других семьях мамы американки.

Он отвёл взгляд. Затем положил руку Маме на плечо.

— Я достану для тебя поваренную книгу.

Мама повернулась ко мне.

— Бу хаочи?

— По-английски, — снова сказал я, повышая голос. — Говори по-английски.

Мама протянула руку и потрогала мой лоб, проверяя, нет ли у меня жара.

— Фашаолэ?

Я скинул её руку.

— Со мной всё нормально. Говори по английски! — я уже кричал.

— Говори с ним по-английски, — сказал Папа Маме. — Ты знала, что это обязательно случится когда-то. Чего ты ждала?

У Мамы опустились руки. Она села, посмотрела на Папу, потом на меня и опять на Папу. Она попыталась что-то сказать, остановилась, снова попыталась и снова остановилась.

— Ты должна, — сказал Папа. — Мне-то это не мешает. Но Джек так не может.

Мама посмотрела на него.

— Когда я говорю «любовь», я чувствую вот здесь вот. — Она показала на губы. — Но когда я говорю «ай», я чувствую вот тут. — И она положила руку на сердце.

Папа тряханул головой.

— Ты в Америке.

Мама сгорбилась на своём стуле. Сейчас она выглядела как водный буйвол после того, как Лаоху поймал его и выдавил весь воздух.

— И я хочу нормальных игрушек.

Папа купил мне полный набор фигурок героев Звёздных Войн. Я отдал Оби-Ван Кеноби Марку.

Я сложил бумажных зверей в большую коробку из-под обуви и задвинул её под кровать.

Следующим утром животные выбрались и разбежались по своим обычным местам в комнате. Я заново поймал их, снова сложил в коробку и приклеил её крышку скотчем. Но они там так шумели, что, в конце концов, я был вынужден спрятать её на чердаке, в самом дальнем углу.

Если Мама говорила со мной по-китайски, я не отвечал ей. Она пробовала общаться по-английски. Но её акцент и ломаные фразы только раздражали меня. Я пытался поправлять её. И в итоге она перестала говорить, когда я был рядом.

Теперь, если ей что-то надо было от меня, она показывала это жестами и мимикой. Она пыталась обнимать меня так, как обнимают своих детей матери в американских телешоу. А мне эти объятия казались такими вымученными, неестественными, нелепыми и смешными. Она почувствовала, что мне совсем не по душе объятья, и прекратила.

— Ты не должен так третировать мать, — пытался говорить со мной Папа. Но при этом он не смотрел мне в глаза. Мне кажется, в глубине он сам понимал, что городок в Коннектикуте не совсем подходящее место для крестьянской девчонки из Китая.

Мама училась готовить по-американски. Я играл в видеоигры и учил французский.

Время от времени я видел, как на кухне она внимательно всматривается в расстеленный на столе лист обёрточный бумаги. А потом на тумбочке у моей кровати появлялся новый бумажный зверёк, который пытался прижаться ко мне. Я брал их, выдавливал воздух, а потом клал в коробку на чердаке.

Мама бросила делать животных из бумаги, только когда я учился в старшей школе. К этому времени её английский был намного лучше, но я уже был в том возрасте, когда мне было совершенно не интересно, что она говорит, на каком бы языке она это не делала.

Иногда, когда я приходил домой и видел, как она, такая крошечная, возится на кухне, напевая какую-то китайскую песенку, мне трудно было представить, что она могла дать мне жизнь. Между нами не было ничего общего. С тем же успехом она могла свалиться с Луны. И я торопился скрыться в своей комнате, где я мог спокойно отдаться общеамериканской погоне за счастьем.

Папа и я стояли с разных сторон больничной койки, на которой лежала Мама. Ей не было и сорока, но она выглядела гораздо старше.

Годами она старалась не замечать боль в груди и не обращалась к врачам. И когда карета «Скорой помощи» наконец приехала за ней, рак зашёл уже так далеко, что хирурги были бессильны.

А моя голова была вовсе не в больничной палате, мои мысли уносили меня в университетский кампус, где в самом разгаре была рекрутинговая компания. И я думал о резюме, зачётной книжке и о том, как лучше пройти собеседование. Я прикидывал, как половчее соврать рекрутёрам, чтобы им захотелось купить меня. Разумом я понимал, что думать о таких вещах возле кровати умирающей матери просто ужасно. Но я не мог ничего поделать со своими мыслями.

Она была в сознании. Папа сжимал в руках её левую ладонь. Он наклонился и поцеловал её в лоб. Меня испугало то, каким слабым и старым он сейчас выглядел. Я понял, что знаю о нём почти так же мало, как о Маме.

— Я в порядке, — улыбнулась ему Мама. Она повернулась ко мне, продолжая улыбаться. — Я знаю, что ты должен вернуться обратно в школу. — Её голос был очень слаб, я с трудом мог расслышать его, мешало жужжание многочисленных приборов, трубки от которых скрывались в её теле. — Иди. Не беспокойся обо мне. Это всё ерунда. Учись в школе хорошенько.

Я протянул руку и коснулся её кисти, мне казалось, это то, что я должен сделать в таких обстоятельствах. Я чувствовал облегчение. Я был уже погружён в мысли об обратном рейсе и ярком калифорнийском солнце.

Она прошептала что-то Папе. Он кивнул и вышел из палаты.

— Джек, если… — она закашлялась и какое-то время не могла говорить. — Если я… Не переживай очень сильно, не делай себе плохо. Сосредоточься на своей жизни. Но сохрани коробку, которая лежит на чердаке, и каждый год, в Цинмин, просто доставай её и вспоминай меня. И я всегда буду с тобой.

Цинмин — это китайский праздник поминовения усопших. Когда я был маленький, Мама в этот день всегда писала письма своим умершим родителям в Китай. Она рассказывала им обо всём хорошем, что случилось за этот год с ней в Америке. Она громко зачитывала эти письма мне, и если я что-то комментировал, обязательно дописывала это. Потом из письма она складывала бумажного журавлика и отпускала его на запад. Мы стояли вместе и смотрели, как журавлик взмахивает своими чётко очерченными крыльями, начиная длинное путешествие через Тихий океан к Китаю, к кладбищу, на котором похоронены мамины родители.

Как много лет прошло с тех пор, когда мы последний раз делали это вдвоём.

— Я ничего не знаю о китайском календаре, — сказал я. — Просто отдохни, Мама.

— Только возьми коробку с собой и время от времени открывай. Просто открывай… — и она опять начала кашлять.

— Всё будет хорошо, Мама. — Я неловко схватил её за руку.

— Хайцзы, мама ай ни… — она снова закашлялась. И я вспомнил, как годы назад моя Мама говорила ай и клала руку на сердце.

— Всё хорошо, Мама. Не разговаривай больше.

Папа вернулся, и я сказал, что должен ехать в аэропорт, потому что не хочу опоздать на свой рейс.

Она умерла, когда мой самолёт был над Невадой.

Папа быстро состарился после смерти Мамы. Дом стал слишком большим для него одного, и он решил продать его. Моя подруга Сюзанна и я приехали к нему, чтобы помочь упаковать вещи и выбросить старый хлам.

Сюзанна отыскала старую коробку из-под обуви на чердаке. Звери пробыли в кромешной темноте так долго, что бумага стала хрупкой от старости, а яркие рисунки выцвели от времени.

— Я никогда не видела похожего оригами, — удивилась Сюзанна. — У твоей мамы был настоящий талант.

Бумажные звери не двигались. Может быть магия, которая оживляла их, ушла, когда умерла Мама. А может быть, я просто нафантазировал, что бумажные фигурки могут оживать. Детским воспоминаниям нельзя доверять.

Это случилось в первые выходные апреля, два года спустя после смерти Мамы. Сюзанна уехала из города по своим делам, она работала консультантом по менеджменту и бесконечно куда-то уезжала. А я был дома и лениво переключал каналы телевизора.

Я задержался на документальном фильме об акулах. Внезапно я вспомнил мамины руки, и то, как она снова и снова сгибала и проглаживала фольгу, чтобы сделать для меня акулу, а я и Лаоху смотрели на это.

Раздался шорох. Я поискал глазами и увидел комок обёрточной бумаги, перемотанный скотчем, на полу недалеко от книжного шкафа. Я подошёл и хотел поднять его и бросить в мусор.

Но вдруг бумажный комок поднялся, развернулся, и я увидел, что это был Лаоху, которого я не вспоминал уже много лет. «Рауррр-са». Должно быть, Мама всё-таки сумела сложить его заново после того, как я сдался.

Он был гораздо меньше, чем я помнил. А может, тогда мои кулаки были гораздо меньше.

Сюзанна расставила фигурки из бумаги по всей квартире как украшения. А Лаоху, должно быть, она поставила в самый незаметный угол, уж слишком потрёпанным он выглядел.

Я присел на пол и протянул к нему палец. Хвост Лаоху дёрнулся, и тигр игриво бросился на палец. Я засмеялся, отталкивая его. Бумажный тигр замурлыкал под моей рукой.

— Как ты жил всё это время, приятель?

Лаоху прекратил играть. С кошачьей грацией он вспрыгнул мне на колени и сам собой развернулся в лист бумаги.

На моих коленях рисунком вниз лежал кусок мятой обёрточной бумаги. Её поверхность была густо исписана китайскими иероглифами. Я никогда не учился читать по-китайски, но точно знал, как выглядят значки, которые обозначают сына, и они были на самом верху листа — там, где обычно ставят имя адресата. Письмо было написано маминым неуклюжим, слегка детским почерком.

Я пошёл к компьютеру и проверил в Интернете. Сегодня был Цинмин.

Я взял письмо и отправился в город, в то место, где часто останавливаются автобусы с китайскими туристами. Я спрашивал каждого туриста: «Ни хуй ду жонгвен ма?» Вы можете читать по-китайски? Я не говорил по-китайски так долго, что не был уверен, понимают ли они меня.

Одна девушка согласилась помочь мне. Мы сели рядом на скамейку, и она начала читать письмо вслух. Язык, который я пытался забыть годами, снова вошёл в мою жизнь. Я чувствовал, как моё тело впитывает китайские слова, как они проникают через кожу, проходят через кости, как они достигают моего сердца и плотно сжимают его.

Сынок,

Мы не разговаривали так долго. Ты так злишься, когда я прикасаюсь к тебе, что мне становится страшно. А мне кажется, что боль, которую я чувствую всё последнее время, это что-то серьёзное.

Поэтому я решила написать тебе. Я хочу, чтобы моё письмо было в бумажных животных, которых я сделала для тебя и которые так нравились тебе.

Животные не будут двигаться, когда я умру. Но если сейчас я пишу со всем жаром своего сердца, то в этой бумаге, в этих словах, я оставлю частичку себя. И если ты будешь думать обо мне в Цинмин, в день, когда духи умерших могут навещать свои семьи, то ты дашь возможность этой части опять стать живой. Игрушки, которые я сделала для тебя, снова начнут прыгать, бегать и охотиться, и, может быть, тогда ты прочтёшь мои слова.

И так как я пишу сердцем, мне приходится писать тебе на китайском.

Я ни разу не рассказывала тебе историю своей жизни. Пока ты был маленький, я всегда думала, что расскажу её тебе, когда ты будешь постарше, когда ты сможешь понять её. Но теперь, кажется, шанса на это у меня уже не будет.

Я родилась в 1957 в деревне Шигулу, в провинции Хэбей. Твои бабушка и дедушка были из маленьких и очень бедных крестьянских семей. Спустя два года после моего рождения на Китай обрушился Великий голод, во время которого умерло около тридцати миллионов человек. Моё первое воспоминание: я просыпаюсь и вижу, как моя мать есть землю, чтобы набить живот и оставить мне последнюю горстку муки.

Потом дела пошли лучше. Шигулу известна своим умением создавать фигурки из бумаги, джеджи, и моя мать научила меня делать бумажных животных и оживлять их своим дыханием. Для деревенских жителей это была практическая магия. Мы делали бумажных птиц, которые боролись с кузнечиками на наших полях, и бумажных тигров, которые охраняли наши дома от мышей. На китайский Новый год мы с друзьями делали драконов из красной бумаги. Я никогда не забуду, как множество маленьких драконов поднимались в небо, сжимая в лапах нити с взрывающимися фейерверками, чтобы отогнать все плохое, что случилось в ушедшем году. Тебе бы понравилось это.

А потом, в 1966 году, началась Культурная революция. Сосед пошёл против соседа, а брат обернулся против брата. Кто-то вспомнил, что мамин брат, мой дядя, в 1946 году уехал в Гонконг и стал там торговцем. Если ты имел родственников в Гонконге, значит, ты был шпионом и врагом народа, и против такого человека все средства были хороши. Твоя бедная бабушка, она не выдержала оскорблений и утопилась в колодце. Потом несколько парней с охотничьими ружьями увели твоего деда в лес, и обратно он уже никогда не вернулся.

Осталась только я, десятилетняя сирота. У меня оставался единственный родственник, мой дядя в Гонконге. Однажды ночью я пробралась к железной дороге и спряталась в торговом поезде, который шёл на юг.

Несколько дней спустя уже в провинции Гуандон меня поймали, когда я пыталась украсть немного еды с чьего-то огорода. Когда эти люди услышали, что я хочу попасть в Гонконг, они расхохотались. «Сегодня твой счастливый день. Доставка девочек в Гонконг — наша работа».

Они спрятали меня на дне грузовика вместе с другими девочками и контрабандой перевезли через границу.

Нас привели в подвал и сказали, что к приходу покупателей мы должны выглядеть здоровыми и умными. Покупатели делали какой-то взнос товарному складу, а после смотрели и подбирали себе девочку для «удочерения».

В семье Чин, которая выбрала меня, было двое сыновей. И я должна была заботиться о них. Каждое утро я вставала в 4 и готовила завтрак. Я кормила их и мыла. Я покупала продукты. Я стирала и мела пол. Я постоянна была с детьми и выполняла их приказания. А на ночь, на время сна, меня запирали в посудный шкаф на кухне. Если я делала что-то медленно или ошибалась, меня колотили. Если хозяйские дети делали что-то неправильное, меня тоже били. Если меня заставали, когда я пыталась учить английский, мне опять попадало.

«Зачем ты хочешь выучить английский?» — спрашивал меня мистер Чин. «Ты хочешь пойти в полицию? Я расскажу тебе, что делают в полиции с беженцами с материка, которые нелегально живут в Гонконге. Они с радостью посадят тебя в тюрьму».

Я жила так шесть лет. Но однажды старая женщина, у которой я купила рыбу в магазине, потянула меня за собой.

«Я знаю девушек, которые оказывались в такой же ситуации. Сколько тебе лет сейчас? Шестнадцать? Однажды твой хозяин напьётся. Он заметит тебя, начнёт хватать, а потом ты не сможешь остановить его. Его жена узнает это. И твоя жизнь превратится в настоящий ад. Ты должна что-то изменить. Я знаю кое-кого, кто может помочь тебе».

Она рассказала, что многие американские мужчины хотят жён из Азии. Если я буду готовить, убираться и заботиться о моём американском муже, то он сможет обеспечить мне нормальную жизнь. Это была моя единственная надежда. Так моя фотография и ложная информация обо мне попали в каталог, и так я встретила твоего отца.

Я была одинока в Коннектикуте. Твой папа был очень добр и ласков ко мне, и я очень благодарна ему за это. Но никто не понимал меня, и я не понимала ничего.

Но родился ты! Я была так счастлива, когда вглядывалась в твоё лицо и видела в нём черты матери, отца и свои собственные. Я потеряла всю свою семью, всю свою жизнь в Шигулу, всё, что я знала и любила. Но теперь у меня был ты, и твоё лицо было доказательством, что всё это было настоящим. Что я не выдумала всё это.

Теперь у меня был кто-то, с кем я могла разговаривать. Я могла учить тебя своему языку, и вместе мы могли бы восстановить маленькую часть того, что я любила и потеряла. Когда ты первый раз обратился ко мне по-китайски, с тем же акцентом, который был у меня и у мамы, я проплакала несколько часов. Когда я сделала первого джеджи зверя для тебя, и ты засмеялся, я почувствовала, что в мире для меня больше нет тревог.

Ты немного подрос и уже мог помогать мне и папе и разговаривать с нами обоими. И тогда я почувствовала, что я дома. Что наконец-то у меня нормальная жизнь. Я бы очень хотела, чтобы мои родители были здесь, чтобы я могла готовить для них, чтобы у них тоже была нормальная жизнь. Но мои родители уже давно были не со мной. Ты знаешь, в Китае одна из самых ужасных вещей, это когда ребёнок вырастает и хочет позаботиться о своих родителях, а их уже нет в живых.

Сынок, я знаю, что ты не любишь свои китайские глаза, которые и мои глаза. Я знаю, что ты не любишь свои китайские волосы, которые и мои волосы. Но можешь ты представить, сколько счастья мне принесло твоё существование? Ты можешь понять, что я чувствовала, когда ты перестал говорить со мной по-китайски? Я почувствовала, что я заново всё потеряла.

Почему ты не разговариваешь со мной, сынок? Не могу больше писать, боль становится слишком сильной.

Девушка протянула письмо мне. Я не мог взглянуть ей в глаза.

Не поднимая глаз, я попросил помочь нарисовать иероглиф ай внизу маминого письма. Я рисовал на бумаге его снова и снова, сплетая чернильные штрихи с мамиными словами.

Девушка положила руку мне на плечо, встала и ушла, оставляя меня наедине с Мамой.

По складкам я заново сложил Лаоху, посадил его на сгиб руки, он замурлыкал, и мы пошли домой.

 

Ссылка на сообщение
  • 2 недели спустя...
24.02.2020 в 18:43, dmr сказал:

Предлагаю делиться понравившимися литературными небольшими произведениями. Есть всё же надежда, что сейчас хоть кто-то, что то читает. Предлагаю выкладывать только небольшие произведения, учитывая, что и  у меня самого, и вероятно у многих других времени не так уж и много. И давайте под спойлером 

  Показать содержимое

Star Chanel

Подписаться
 
S
fwZfJiXUsTKbJAZ4.jpeg
Star Chanel
1 деньЧитать 4 мин.

Другие люди

– Время здесь неустойчиво и подвижно, – сказал бес.

Человек сразу понял, что это бес. С первого взгляда. Точно так же, как понял, что место, куда он попал, называется Ад. Ничем другим это быть не могло: ни то, ни другое.

Комната напоминала длинный коридор, и бес ждал его в дальнем конце, стоя рядом с дымящейся жаровней. На серых каменных стенах висели предметы, которые, пожалуй, не стоит рассматривать вблизи, поскольку подобные вещи отнюдь не относятся к категории обнадеживающих. Потолок нависал низко-низко, пол был до странности иллюзорен.

– Подойди ближе, – сказал бес.

Человек сделал, как было сказано.

Бес был тощим и абсолютно голым. Все его тело было покрыто глубокими шрамами. Похоже, когда-то давным-давно с него пытались содрать кожу. У него не было ушей, не было признаков пола. У него были тонкие губы аскета и глаза настоящего беса: они видели много всего и зашли чересчур далеко – под их взглядом человек чувствовал себя ничтожным, как муха. Даже ничтожнее мухи.

– И что теперь? – спросил он.

– Теперь, – сказал бес, и в его голосе не было ни печали, ни удовольствия, ни злорадства – только страшное безжизненное смирение, – тебя будут мучить.

– Долго?

 
wmruITc4C7aoMVwT.jpegwmruITc4C7aoMVwT.jpeg

Но бес не ответил, лишь покачал головой. Он прошел вдоль стены, разглядывая различные приспособления, висевшие на крюках. В дальнем конце, рядом с закрытой дверью, висела плеть-кошка, сделанная из колючей проволоки. Бес благоговейно снял плеть со стены трехпалой рукой и вернулся к жаровне. Положил плеть на горячие угли и стал смотреть, как нагреваются проволочные хвосты.

– Это бесчеловечно.

– Ага.

Кончики плети уже накалились мертвым оранжевым блеском.

Замахнувшись для первого удара, бес сказал так:

– Со временем даже это мгновение станет как нежное воспоминание.

– Врешь.

– Нет, не вру, – произнес бес за миг до того, как опустить руку с плетью, – потом будет хуже.

Хвосты плети-кошки вонзились в спину человека с шипением и треском, разорвали дорогую одежду – обожгли, раскромсали, разрезали плоть, и человек закричал. Не в последний раз в этом месте.

На стенах висело двести одиннадцать разнообразных орудий пытки, и со временем он испытал на себе все до единого.

А когда наконец «Дочь Лазаря», которую он познал самым тесным интимным образом, была очищена от крови и водворена обратно на стену, на свое двести одиннадцатое место, человек прошептал разбитыми губами:

– И что теперь?

– А теперь, – сказал бес, – будет по-настоящему больно.

И было так.

Все, что он сделал – из того, чего делать не стоило. Каждый неверный поступок. Каждый обман, когда он лгал и себе, и другим. Каждая мелкая боль – и любая большая боль. Все это вытянули из него, дюйм за дюймом, деталь за деталью. Бес содрал все покровы забывчивости, ободрал все до самой правдивой правды – и это было больнее всего.

– Скажи, что ты подумал, когда она вышла за дверь, – велел бес.

– Я подумал: «Мое сердце разбито».

– Нет, – сказал бес без ненависти, – ты подумал не это.

Он смотрел на человека безо всякого выражения в глазах, и человек вынужден был отвести взгляд.

– Я подумал: «Она никогда не узнает, что я спал с ее сестрой».

Бес разодрал его жизнь на куски, по мгновениям, по страшным секундам. Это длилось сто лет или, может быть, тысячу – у них было время, в той серой комнате, у них была целая вечность, – и под коней человек осознал, что бес его не обманул. Муки плоти были добрее.

 
vqc1QipqUpOsWmSg.jpegvqc1QipqUpOsWmSg.jpeg

И это тоже закончилось.

И как только закончилось, опять началось по новой. И теперь пришло знание о себе, которого не было в первый раз, и так все было гораздо хуже.

Теперь, когда человек говорил, он ненавидел себя. Не было никакой лжи, никаких ухищрений и отговорок, не было места ни для чего, кроме боли и ярости.

Он говорил. Он больше не плакал. И когда он закончил, тысячу лет спустя, он молился лишь об одном: чтобы бес подошел к стене и взял нож для свежевания, или железный кляп, или тиски.

– Еще раз, – сказал бес.

Человек начал кричать. Он кричал долго.

– Еще раз, – сказал бес, когда человек замолчал. Словно до этого не было сказано ничего.

Это было похоже на чистку лука. На этот раз, проживая опять свою жизнь, человек узнал о результатах своих поступков – поступков, которые он совершал вслепую, не задумываясь о последствиях. О том, сколько боли доставил он миру – сколько вреда причинил он людям, которых даже не знал, и не был с ними знаком, и вообще никогда не встречал. Пока что это был самый тяжелый урок.

– Еще раз, – сказал бес тысячу лет спустя.

Человек сидел, скорчившись, на полу рядом с жаровней. Он легонько покачивался, его глаза были закрыты, он рассказывал историю своей жизни, и переживал ее снова, пока говорил, от рождения до смерти, ничего не меняя, ни о чем не умалчивая, глядя правде в глаза. Он открыл свое сердце.

Когда он закончил, то потом еще долго сидел с закрытыми глазами, ждал, когда голос скажет ему: «Еще раз», – но ему ничего не сказали.

Человек открыл глаза. Медленно поднялся на ноги.

Он был один.

В дальнем конце комнаты была дверь, и пока он смотрел туда, дверь открылась.

В комнату вошел человек. У него на лице были написаны ужас, высокомерие и гордыня. Человек, одетый дорого и элегантно, сделал несколько неуверенных шагов и замер на месте.

И когда он увидел этого человека, он сразу все понял.

– Время здесь неустойчиво и подвижно, – сказал он вновь прибывшему.

 
i8OI6tNwXp4UbcKO.jpegi8OI6tNwXp4UbcKO.jpeg

Нил Гейман

 

Прочитал таки. Небольшое произведение.  Очередной фанфик на психосоматическую тему, но мне понравилось.:ah:

DB09D8FA-354A-4A52-AB6A-0D08FB56C2A9.png

Ссылка на сообщение

Кто ещё хочет всплакнуть?

 

По длинной, дикой, утомительной дороге шел человек с собакой.
Шел он себе, шел, устал, собака тоже устала. Вдруг перед ним - оазис! Прекрасные ворота, за оградой - музыка, цветы, журчание ручья, словом, отдых.
- Что это такое? - спросил путешественник у привратника.
- Это рай, ты уже умер, и теперь можешь войти и отдохнуть по-настоящему.
- А есть там вода?
- Сколько угодно: чистые фонтаны, прохладные бассейны...
- А поесть дадут?
- Все, что захочешь.
- Но со мной собака.
- Сожалею, сэр, с собаками нельзя. Ее придется оставить здесь.
И путешественник пошел мимо.. Через некоторое время дорога привела его на ферму. У ворот тоже сидел привратник.
- Я хочу пить, - попросил путешественник.
- Заходи, во дворе есть колодец.
- А моя собака?
- Возле колодца увидишь поилку.
- А поесть?
- Могу угостить тебя ужином.
- А собаке?
- Найдется косточка.
- А что это за место?
- Это рай.
- Как так? Привратник у дворца неподалеку сказал мне, что рай - там.
- Врет он все. Там ад.
- Как же вы, в раю, это терпите?
- Это нам очень полезно. До рая доходят только те, кто не бросает своих друзей.

  • Like 1
Ссылка на сообщение
1 час назад, ZZZ7ZZZ сказал:

ещё хочет всплакнуть?

Причём тут всплакнуть то. Это типа притча же, и не грустная, а даже очень прзитивная

1 час назад, Химикур сказал:

Прочитал таки. Небольшое произведение.  Очередной фанфик на психосоматическую тему, но мне понравилось.:ah:

DB09D8FA-354A-4A52-AB6A-0D08FB56C2A9.png

История довольно известная, не помню когда, уже встречал. Но действительно хорошая, и повод подумать 

Ссылка на сообщение

Неожиданный взгляд на отзывчивость и холодность 

Цитата
Скрытый текст

Увидеть Невидимку. Роберт Силверберг

df9d0704-7aa4-4cbb-ac01-940bb87307e1.jpeg

И меня признали виновным, приговорили к невидимости на двенадцать месяцев, начиная с одиннадцатого мая года Благодарения, и отвели в темную комнату в подвале суда, где мне, перед тем как выпустить, должны были поставить клеймо на лоб. Операцией занимались два государственных наемника. Один швырнул меня на стул, другой занес надо мной клеймо. - Это совершенно безболезненно, - заверил громила с квадратной челюстью и отпечатал клеймо на моем лбу. Меня пронзил ледяной холод, и на этом все кончилось. - Что теперь? - спросил я. Но мне не ответили; они отвернулись от меня и молча вышли из комнаты. Я мог уйти или остаться здесь и сгнить заживо - как захочу. Никто не заговорит со мной, не взглянет на меня второй раз, увидев знак на лбу. Я был невидим. Следует сразу оговориться: моя невидимость сугубо метафорична. Я по-прежнему обладал телесной оболочкой. Люди ~могли~ видеть меня - но не имели ~права~. Абсурдное наказание, скажете вы? Возможно. Но и преступление было абсурдным: холодность, нежелание отвести душу перед ближним. Я был четырехкратным нарушителем, что каралось годичным наказанием. В должное время прозвучала под присягой жалоба, состоялся суд, наложено клеймо. И я стал невидим. Я вышел наружу, в мир тепла. Только что прошел полуденный дождь. Улицы подсыхали, воздух был напоен запахом свежей зелени. Мужчины и женщины спешили по своим делам. Я шел среди них, но меня никто не замечал. Наказание за разговор с невидимкой - невидимость на срок от месяца до года и более, в зависимости от тяжести нарушения. Интересно, все ли так строго придерживаются закона? Я ступил в шахту лифта и вознесся в ближайший из Висячих садов. То был Одиннадцатый, сад кактусов; их причудливые формы как нельзя лучше соответствовали моему настроению. Я вышел на площадку, приблизился к кассе, намереваясь купить входной жетон, и предстал перед розовощекой, пустоглазой женщиной. Я выложил перед ней монету. В ее глазах мелькнуло подобие испуга и тут же исчезло. - Один жетон, пожалуйста, - сказал я. Никакого ответа. За мной образовалась очередь. Я повторил просьбу. Женщина беспомощно подняла глаза, затем уставилась на кого-то сзади меня. Из-за моего левого плеча протянулась чья-то рука и положила перед ней монету. Женщина достала жетон. Мужчина, стоявший за мной, взял жетон, опустил его в автомат и прошел. - Дайте мне жетон, - потребовал я. Другие отталкивали меня. И ни слова извинения. Вот они, первые следствия невидимости. Люди в полном смысле слова смотрели на меня как на пустое место. Однако вскоре я ощутил и преимущества своего положения. Я зашел за стойку и попросту взял жетон, не заплатив. Так как я невидим, никто меня не остановил. Сунув жетон в прорезь автомата, я вошел в сад. Вопреки ожиданиям, прогулка не принесла мне успокоения. Нахлынула какая-то необъяснимая хандра и отбила охоту любоваться кактусами. На обратном пути я прижал палец к торчащей колючке; выступила капля крови. Кактус по крайней мере еще признавал мое существование. Но лишь для того, чтобы больно уколоть. Я вернулся к себе. Дом был полон книг, но сейчас они меня не привлекали. Я растянулся на узкой кровати и включил тонизатор в надежде побороть овладевшую мной апатию. Невидимость... Собственно, это ерунда, твердил я себе. Мне и раньше не приходилось полностью зависеть от других. Иначе как бы я вообще был осужден за равнодушие к ближним? Так что же мне надо от них сейчас? Пускай себе не обращают на меня внимания! Мне это только на пользу. Начать с того, что меня ожидает годичный отдых от работы. Невидимки не работают. Да и как они могут работать? Кто обратится к невидимому врачу, или наймет невидимого адвоката, или передаст документ невидимому служащему? Итак, никакой работы. Правда, и никакого дохода, что вполне естественно. Зато не надо платить за квартиру - кто будет брать плату с невидимых постояльцев? К тому же невидимки могут ходить куда им заблагорассудится бесплатно. Разве я не доказал это недавно в Висячем саду? Невидимость - замечательная шутка над обществом, заключил я. Выходит, меня приговорили всего-навсего к годичному отдыху. Не сомневаюсь, что получу от этого массу удовольствия. Однако не следовало забывать о реальных неудобствах. В первый же вечер после приговора я отправился в лучший ресторан города в надежде заказать самую изысканную еду, обед из нескольких десятков блюд, а затем исчезнуть в момент, когда официант подаст счет. Не тут-то было. Мне не удалось даже сесть. Битых полчаса я стоял в холле, беспомощно наблюдая за метрдотелем, который с безучастным видом то и дело проходил мимо меня. Совершенно ясно, что для него это привычная картина. Если даже я сяду за столик, это ничего не даст - официант просто не примет мой заказ. Можно, конечно, отправиться на кухню и угоститься, чем душа пожелает. При желании мне ничего не стоит нарушить работу ресторана. Впрочем, как раз этого делать не следует. У общества свои меры защиты от невидимок. Разумеется, никакой прямой расплаты, никакого намеренного отпора. Но в чем обвинить повара, если тот ненароком плеснет кипяток на стену, не заметив стоящего там человека? Невидимость есть невидимость, это палка о двух концах. И я покинул ресторан. Пришлось довольствоваться кафе-автоматом поблизости, после чего я взял такси и поехал домой. Хорошо хоть, что машины, как и кактусы, не отличали подобных мне. Однако вряд ли одного их общества на протяжении года будет достаточно. Спалось мне плохо. Второй день невидимости был днем дальнейших испытаний и открытий. Я отправился на дальнюю прогулку, предусмотрительно решив не сходить с тротуара. Мне часто доводилось слышать о мальчишках, с наслаждением наезжающих на тех, кто несет клеймо невидимости на лбу. Их даже не наказывали за это. Такого рода опасности умышленно создавались для таких, как я. Я шагал по улицам, и толпа передо мной расступалась. Я рассекал толчею, как скальпель живую плоть. В полдень мне повстречался первый товарищ по несчастью - высокий, плотно сбитый мужчина средних лет, преисполненный достоинства, печать позора на выпуклом лбу. Наши глаза встретились лишь на миг, после чего он, не останавливаясь, проследовал дальше. Невидимка, естественно, не может видеть себе подобных. Меня это только позабавило. Я пока еще смаковал новизну такого образа жизни. И никакое пренебрежение не могло меня задеть. Пока не могло.

На третьей неделе я заболел. Недомогание началось с лихорадки, затем появились резь в животе, тошнота и другие угрожающие симптомы. К полуночи мне стало казаться, что смерть близка. Колики были невыносимы; еле дотащившись до ванной, я заметил в зеркале свое отражение - перекосившееся от боли, позеленевшее, покрытое капельками пота лицо. На бледном лбу маяком пылало клеймо невидимости. Долгое время я лежал на кафельном полу, безвольно впитывая в себя его холод, прежде чем в голову мне пришла страшная мысль: что, если это аппендицит?! Воспалившийся, готовый прорваться аппендикс? Ясно одно: необходим врач. Телефон был покрыт пылью. Никто не удосужился его отключить, но после приговора я никому не звонил и никто не смел звонить мне. Умышленный звонок невидимке карается невидимостью. Друзья - во всяком случае, те, кто считался моими друзьями, - остались в прошлом. Я схватил трубку, лихорадочно тыкая пальцем в кнопки. Зажегся экран, послышался голос справочного робота. - С кем желаете беседовать, сэр? - С врачом, - едва вымолвил я. - Ясно, сэр. Вкрадчивые, ничего не значащие слова. Роботу не грозила невидимость, поэтому он мог разговаривать со мной. Вновь зажегся экран и раздался заботливый голос врача: - Что вас беспокоит? - Боль в животе. Возможно, аппендицит. - Мы пришлем человека через... Врач осекся. Промах с моей стороны: не надо было показывать ему свое сведенное судорогой лицо. Его глаза остановились на клейме, и экран потемнел с такой быстротой, словно я протянул врачу для поцелуя прокаженную руку. - Доктор... - простонал я, но экран был пуст. Я в отчаянии закрыл лицо руками. Это уже чересчур. А как же клятва Гиппократа? Неужели врач не придет на помощь страждущему? Но Гиппократ ничего не знал о невидимках, тогда как в нашем обществе врачу запрещено оказывать помощь человеку с клеймом невидимости. Для общества в целом меня попросту не существовало. Врач не может поставить диагноз и лечить несуществующего человека. Я был предоставлен сам себе. Это одна из наименее привлекательных сторон невидимости. Вы можете беспрепятственно войти в женское отделение бани, если пожелаете, но и корчиться от боли вы будете равно беспрепятственно. Одно вытекает из другого. И если у вас случится прободение аппендикса, - что ж, это послужит предостережением другим, которые могут пойти вашим преступным путем. К счастью, со мной этого не произошло. Я выжил, хотя мне было очень худо. Человек может выдержать год без общения с себе подобными. Может ездить в автоматических такси и питаться в кафе-автоматах. Но автоматических врачей нет. Впервые в жизни я почувствовал себя изгоем. К заболевшему заключенному в тюрьме приходит врач. Мое же преступление недостаточно серьезно, за него не полагается тюрьма, и ни один врач не станет облегчать мои страдания. Это несправедливо! Я проклинал тех, кто придумал такую изощренную кару. Изо дня в день я встречал рассвет в таком же одиночестве, как Робинзон Крузо на своем необитаемом острове. И это в городе, где жило двенадцать миллионов душ!

Как описать частые смены настроения и непостоянство поведения за те месяцы? Бывали периоды, когда невидимость казалась мне величайшей радостью, утехой, бесценным сокровищем. В такие сумасшедшие моменты я упивался свободой от всех и всяческих правил, опутывающих обыкновенного человека. Я крал. Я входил в магазин и брал, что хотел, а трусливые торговцы не смели помешать мне или позвать на помощь. Знай я, что государство возмещает подобные убытки, воровство приносило бы мне меньше удовольствия. Но я об этом не знал и продолжал воровать. Я подсматривал. Я входил в гостиницы и шел по коридору, открывая наугад двери. Некоторые комнаты были пусты. В некоторых были люди. Богоподобный, я наблюдал за всем, что происходило вокруг. Дух мой ожесточился. Пренебрежение обществом - преступление, за которое меня покарали невидимостью, - достигло небывалых размеров. Я стоял на пустынных улицах под дождем и поливал бранью блестящие лики вознесшихся к небу зданий. - Кому вы нужны? - ревел я. - Не мне! Ну кому вы нужны?! Я смеялся, издевался, бранился. Это был некий вид безумия, вызванный, полагаю, одиночеством. Я врывался в театры, где, развалясь в креслах, сидели любители развлечений, пригвожденные к месту мельтешащими трехмерными образами, и принимался выделывать дурацкие антраша в проходах. Никто не шикал на меня, никто не ворчал. Светящееся клеймо на моем лбу помогало им держать свое недовольство при себе. То были безумные моменты, славные моменты, великие моменты, когда я исполином шествовал среди праха земного и каждая моя пора источала презрение. Да, сумасшедшие моменты, признаю открыто. От человека, который несколько месяцев поневоле ходит невидимым, трудно ждать душевного равновесия. Впрочем, правильно ли было называть такие моменты безумными? Скорее я испытывал состояние глубокой депрессии. Маятник несся головокружительно. Дни, когда я чувствовал лишь презрение ко всем идиотам, которых видел вокруг, сменялись днями невыносимой тяжести. Я бродил по бесконечным улицам, простаивал под изящными аркадами, не сводил глаз с серых полос шоссе, где яркими штрихами стремительно проносились автомобили. И даже нищие не подходили ко мне. А вам известно, что среди нас есть нищие, в наш-то просвещенный век? Раньше я этого не знал. Теперь же долгие прогулки привели меня в трущобы, где исчез внешний лоск, где опустившиеся старики с шаркающей походкой просили подаяния. У меня не просил никто. Однажды ко мне приблизился слепой. - Ради всего святого, - взмолился он, - помогите купить новые глаза... Первые слова, обращенные ко мне за многие месяцы! Я полез в карман за деньгами, готовый отдать ему в благодарность все, что у меня есть. Почему нет? Что мне деньги? Я могу в любой момент взять их где угодно. Но не успел я достать монеты, как какая-то уродливая фигура, отчаянно перебирая костылями, втерлась между нами. Я услышал сказанное шепотом слово "Невидимый", и вот уже оба заковыляли прочь от меня, словно перепуганные крабы. А я оставался на месте, глупо сжимая деньги в кулаке. Даже нищие... Дьяволы! Придумать такую пытку! Так я снова смягчился. Куда девалась моя надменность! Я остро чувствовал свое одиночество. Кто мог обвинить меня тогда в холодности? Я размяк, я был готов впитывать каждое слово, каждый жест, каждую улыбку, патетически жаждал прикосновения чужой руки. Шел шестой месяц моей невидимости. Теперь я ненавидел ее страстно. Все радости, которые она сулила, оказались на поверку пустыми, а муки невыносимыми. Я не знал, сумею ли вытерпеть оставшиеся полгода. Поверьте, в то тяжкое время мысль о самоубийстве не раз приходила мне в голову. И наконец я совершил глупый поступок. Как-то раз во время бесконечных прогулок мне навстречу попался другой Невидимый, третий или четвертый за все шесть месяцев. Как уже не раз бывало с другими, наши взгляды на миг настороженно скрестились; затем он опустил глаза и обошел меня. Это был стройный узколицый молодой мужчина, не старше сорока, с взъерошенными каштановыми волосами. У него был вид ученого, и я еще удивился - что же он такое совершил, чтобы заслужить невидимость. Мною овладело желание догнать его и расспросить, узнать его имя, и заговорить с ним, и обнять его. Все это строжайше запрещено. С Невидимым нельзя иметь никаких дел - даже другому Невидимому. Особенно другому Невидимому. Общество отнюдь не заинтересовано в возникновении каких-либо тайных связей среди своих отверженных. Мне это было известно. Но, несмотря ни на что, я повернулся и пошел следом за ним. На протяжении трех кварталов я держался шагах в пятидесяти позади. Повсюду, казалось, сновали роботы-ищейки; они мгновенно засекали любое нарушение своими чуткими приборами, и я не смел ничего предпринять. Но вот он свернул в боковую улочку, серую от пыли пятисотлетней давности, и побрел ленивым шагом никуда не спешащего Невидимки. Я поравнялся с ним. - Постойте, - негромко сказал я. - Здесь нас никто не увидит. Мы можем поговорить. Мое имя... Он круто повернулся, охваченный неописуемым ужасом. Его лицо побелело. Какую-то секунду он не сводил с меня глаз, затем рванулся вперед. Я загородил ему путь. - Погодите. Не бойтесь. Пожалуйста... Он попытался вырваться, но я опустил руку ему на плечо, и он судорожно дернулся, стряхивая ее. - Хоть слово... - взмолился я. Ни слова. Ни даже глухого "Оставьте меня в покое!" Он обогнул меня, побежал по пустой улице, и вскоре топот его ног затих за углом. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как нарастает внутри меня всепоглощающее одиночество. Потом пришел страх. Он не нарушил закон, а я... я увидел его. Следовательно, я подлежал наказанию, возможно, продлению срока невидимости. По счастью, вблизи не было ни одного робота-ищейки. Повернувшись, я зашагал вниз по улице, стараясь успокоиться. Постепенно я сумел взять себя в руки. И тут понял, что совершил непростительный поступок. Меня обеспокоила глупость собственной выходки и, еще более, ее сентиментальность. Так панически потянуться к другому Невидимому, открыто признать свое одиночество, свою нужду - нет! Это означало победу общества. С этим я смириться не мог. Случайно я вновь оказался около сада кактусов. Я поднялся наверх, схватил жетон и вошел внутрь. Некоторое время я внимательно смотрел по сторонам, прежде чем мой взгляд остановился на гигантском, восьми футов высотой, уродливо изогнутом кактусе, настоящем колючем чудовище. Я вырвал его из горшка и принялся ломать и рвать на части; тысячи игл впились в мои руки. Прохожие делали вид, будто ничего не замечают. Скривившись от боли, с кровоточащими ладонями, я спустился вниз, снова одетый в маску неприступности, за которой скрывалось одиночество. Так прошел восьмой месяц, девятый, десятый... Весна сменилась мягким летом, лето перешло в ясную осень, осень уступила место зиме с регулярными снегопадами, до сих пор разрешенными из соображений эстетики. Но вот и зима кончилась. На деревьях в парках появились зеленые почки. Синоптики устраивали дождь трижды в день. Срок моего наказания близился к концу. В последние месяцы невидимости я жил словно в оцепенении. Тянулись дни, похожие друг на друга. Однообразие существования привело к тому, что мой истощенный мозг отказывался переваривать прочитанное. Читал я судорожно, но неразборчиво, брал все, что попадалось под руку: сегодня труды Аристотеля, завтра библию, еще через день - учебник механики... Но стоило мне перевернуть страницу, как содержание предыдущей бесследно ускользало из памяти. Признаться, я перестал следить за ходом времени. В день окончания срока я находился у себя в комнате, лениво листая книгу, когда в дверь позвонили. Мне не звонили ровно год. Я почти забыл, что это такое - звонок. Тем не менее я открыл дверь. Передо мной стояли представители закона. Не говоря ни слова, они сломали печать, крепящую знак невидимости к моему лбу. Эмблема упала и разбилась. - Приветствуем тебя, гражданин, - сказали они мне. Я медленно кивнул. - Да. И я приветствую вас. - Сегодня одиннадцатое мая 2105 года. Твой срок кончился. Ты отдал долг и возвращен обществу. - Спасибо. Да. - Пойдем, выпьем с нами. - Я бы предпочел воздержаться. - Это традиция. Пойдем. И я отправился с ними. Мой лоб казался мне странно оголенным; в зеркале на месте эмблемы виднелось бледное пятно. Меня отвели в близлежащий бар и угостили эрзац-виски, плохо очищенным, крепким. Бармен дружески мне ухмыльнулся, а сосед за стойкой хлопнул меня по плечу и поинтересовался на кого я собираюсь ставить в завтрашних реактивных гонках. Я ответил, что не имею ни малейшего понятия. - В самом деле? Я за Келсо. Четыре против одного, но у него мощнейший спурт. - К сожалению, я не разбираюсь. - Его какое-то время здесь не было, - негромко сказал государственный служащий. Эвфемизм был недвусмыслен. Мой сосед кинул взгляд на бледное пятно на моем лбу и тоже предложил выпить. Я согласился, хотя успел почувствовать действие первой порции. Итак, я перестал быть изгоем. Меня видели. Однако я не посмел отказаться - это могут истолковать как проявление холодности. Пять проявлений недружелюбия грозили пятью годами невидимости. Я приучил себя к смирению.

Возвращение к прежней жизни вызвало множество неловких ситуаций. Встречи со старыми друзьями возобновление былых знакомств... Я находился в изгнании год, хотя и не сменил места жительства и возвращение далось мне не легко. Естественно, никто не упоминал о невидимости. К ней относились как к несчастью, о котором лучше не вспоминать. В глубине души я называл это ханжеством, но делал вид, что так и должно быть. Безусловно, все старались пощадить мои чувства. Разве говорят тяжелобольному, что он долго не протянет? И разве говорят человеку, престарелого отца которого ждет эвтаназия: "Что ж, все равно он вот-вот преставится"? Нет. Конечно, нет. Так в нашем совместно разделяемом опыте образовалась эта дыра, эта пустота, этот провал. Мне трудно было поддерживать беседу с друзьями, особенно если учесть, что я выпал из курса современных событий; мне трудно было приспособиться. Трудно. Но я не отчаивался, ибо более не был тем равнодушным и надменным человеком, каким был до наказания. Самая жестокая из школ научила меня смирению. Теперь я то и дело замечал на улицах невидимок; встреч с ними нельзя было избежать. Но, наученный горьким опытом, я быстро отводил взгляд в сторону, словно наткнувшись на некое мерзкое, источавшее гной чудовище из потустороннего мира. Однако истинный смысл моего наказания дошел до меня на четвертый месяц нормальной жизни. Я находился неподалеку от Городской Башни, возвращаясь домой со своей старой работы в архиве муниципалитета, как вдруг кто-то из толпы схватил меня за руку. - Пожалуйста, - раздался негромкий голос. - Подождите минуту. Не бойтесь. Я поднял удивленный взгляд - обычно в нашем городе незнакомые не обращаются друг к другу. И увидел пылающую эмблему невидимости. Тут я узнал его - стройного юношу, к которому я подошел более полугода назад на пустынной улице. У него был изможденный вид, глаза приобрели безумный блеск, в каштановых волосах появилась седина. Тогда, вероятно, его срок только начинался. Сейчас он, должно быть, отбывал последние недели. Он сжал мою руку. Я задрожал. На сей раз мы с ним находились не на пустынной улице. Это была самая оживленная площадь города. Я вырвался из его цепких рук и сделал шаг назад. - Не уходите! - закричал он. - Неужели вы не сжалитесь надо мной? Ведь вы сами были на моем месте! Я сделал еще один нерешительный шаг - и вспомнил, как сам взывал к нему, как молил не отвергать меня. Вспомнил собственное страшное одиночество. Еще один шаг назад. - Трус! - выкрикнул он. - Заговори со мной! Заговори со мной, трус! Это оказалось выше моих сил. Я более не мог оставаться равнодушным. Слезы неожиданно брызнули у меня из глаз, и я повернулся к нему, протягивая руку к его тонкому запястью. Прикосновение словно пронзило его током. Мгновением позже я сжимал несчастного в объятьях, стараясь успокоить, облегчить его страдания. Вокруг нас сомкнулись роботы-ищейки. Его оттащили. Меня взяли под стражу и снова будут судить: на сей раз не за холодность - за отзывчивость. Возможно, они найдут смягчающие обстоятельства и освободят меня. Возможно, нет. Все равно. Если меня приговорят, я с гордостью понесу свою невидимость.

 

 

Ссылка на сообщение
  • Сейчас на странице   0 пользователей

    Нет пользователей, просматривающих эту страницу.

×
×
  • Создать...
Яндекс.Метрика